Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

меланхолия

О передаче Дудя с Лимоновым.

Так же как у Познера был неудачный выпуск с Сергеем Шнуровым, так самым, пожалуй что, неудачным выпуском вДудя стала беседа с Эдуардом Лимоновым. Многие в комментариях говорили о том, что это передача была чем-то вроде экзамена для Юрия, и он его провалил. И я отчасти согласен с этим мнением. Это был собеседник максимально далёкий от того, с кем Юрий общался ранее, и прежняя манера тут абсолютно не подходила. Более того, я могу быть крайне субъективным, но Лимонов, с моей точки зрения, — личность наиболее значительная, глубокая и сложная из всех, что приходили на передачи Юрия. Я имею в виду, с точки зрения заслуг перед российской культурой, с точки зрения того, насколько долго Лимонова будут помнить после. И видеть в нём только политика и мастера эпатажа — это чудовищная близорукость, чудовищная, непростительная ошибка! Более того, приглашать личность столь ранимую, а это, безусловно так, и относиться к ней с предубеждением, буквально осуждать человека всю передачу. Это было очень странным и ошибочным решением.

Лично для меня Лимонов — писатель, пожалуй что превосходящий Веллера, кто-то уровня Венедикта Ерофеева. Лимонов — это русский Генри Миллер, но трепетный и ранимый, и намного более поэтичный. Я не стану как-то комментировать его выпад в адрес Бродского. Для меня Бродский по ощущениям фигура асболютно не двадцатого века. При всей его любви к экспериментам. Но взаимоотношения художников всегда очень сложная материя. Почему вот Веллер так странно реагирует на славу Довлатова, так и тут. Ну и пусть, мы не об этом. А об этой дикой, нелепой передаче, которую было даже неловко смотреть…

С другой стороны, не устану этого повторять. Дудь — это те интервью, которые мы заслужили. И не только в негативном смысле. Он задаёт те вопросы, ответы на которые желает знать молодое поколение, желает знать интеллектуальное большинство, аудитория ютуба. Оно далеко не так плохо, как могло бы быть. Ему гораздо труднее вешать лапшу на уши, чем старшему поколению, им труднее манипулировать. Вернее, труднее манипулировать прежними методами телевидения. Оттого так истерично бесится велеречивый Соловьёв. Все сладкие речи которого пропадают втуне. Им уже никто не верит. Молодое поколение “красивых двадцатилетних” с ним не спорит, ибо это действительно непросто, но его не слушают, его игнорируют, потому что он многократно дискредитирован, он ангажирован чуть более чем полностью, его стоит обходить, как прокажённого, как крутят пальцем у виска, проходя мимо городского сумасшедшего, но в случае Соловьёва по гораздо более прозаической, зашкварной причине…

Отчасти эти слова справедливы и в отношении Лимонова. Порой так трудно распознать стоящего человека среди эти этой своры придворных шутов! И Лимонов отчасти сам виноват, приблизившись к этой власти, так явно играя ей на руку, что его тоже замазало. Ну, вот, поди ж теперь объясни, что ты это искренне, что ты человек искусства... Теперь надо быть чуть проще, надо быть понятнее, надо дистанцироваться от власти, чтобы быть своим и понятным, надо избегать двусмысленностей во взаимоотношениях со властью, тогда ты будешь принят.
Это я так вижу всё со стороны. Так я себе объясняю это интервью, снятое Дудём для 20-летних...
доволен

Random thoughts — 47. О сути интернета, печальной судьбе любителя книг на природе и дьюти фри.



1) Суть интернета, суть того, что называется быть на связи, это, прежде всего, иллюзия сопричастности великим событиям нашего времени. Способ, оставаясь на месте чувствовать себя в гуще событий, важным, значимым, востребованным.

Интернет — средство быстрой принудительной амнезии, когда вал якобы важных событий со всего мира вытесняет на периферию сознания наше персонально важное.

2) Именно в походах, на лоне природы с особой тоской я начинаю понимать, что я, прежде всего, человек слова. В том смысле, что мне мало непосредственного восприятия красот пейзажа и бурных рек, мне надо об этом читать, мне надо перерабатывать это через культурное сито языка. И именно его просторы — главный предмет путешествий и моих географических исследований. Внутренняя география души, выражаемая исключительно языковыми нюансами, практически неразличимыми.

3) Duty free представляется в чём-то самолётным аналогом торговли с рук на платформах во время поездок куда-то на поездах дальнего следования или прямо в вагонах электричек. Аналогия не самая очевидная, так как в аэропортах всё богаче, аккуратнее и благороднее обставлено, но общее всё же налицо. Найден якобы некий удивительный источник мнимой выгоды, но суть-то остаётся той же самой.
Нижняя часть лица

Золотой стандарт детективного жанра в эпоху постмодернизма. "Пещера идей" Карлоса Сомосы.



Месяц назад я почувствовал, с одной стороны, усталость от серьёзной литературы, а с другой, мне хотелось остановить свой взгляд на чём-нибудь более продолжительном, нежели пьесы, которые я привык в таком случае читать. Выбор мой пал на детективный жанр, однако, я знал, что искать и сформулировал свой поисковый запрос, как “интеллектуальный детектив”.
Испанский автор Хосе Карлос Сомоса подарил нам детектив в древнегреческих декорациях «Афинские убийства или Пещера Идей». И я сперва так и подумал, что это будет некой стилизацией, лёгкой игрой ума, фантазией. По ходу раскрытия характера главного героя — Разгадывателя Загадок Гераклеса, я стал склоняться в сторону ассоциаций с детективом Коломбо и знаменитыми, замечательными «6 загадками Дона Исидро Пароди».

Collapse )
Нижняя часть лица

Искусство и искусственный разум.



Едва ли когда-нибудь электронный разум, искусственный интеллект сможет создавать подлинные произведения искусства, которые людям будет интересно перечитывать, пересматривать и вдумываться в них и изучать. Лично я в этом сомневаюсь, более того, уверенность и надежды на подобное развитие событий кажутся мне в чём-то кощунственными. Когда речь заходит о произведении реально существовавшего писателя, вообще, нельзя рассуждать в том ключе, что какое-то из его предложений, мазков или нот является случайным. Ничто с уверенностью считать случайным, даже если в подобном уверяет вас сам писатель: ведь и самый блестящий ум не в силах убежать от подсознания.

Collapse )
Нижняя часть лица

Путеводитель по рассказам Соммерсета Моэма.


Грехэм Сазерленд, «Портрет Сомерсета Моэма»

К рассказам Соммерсета Моэма я отношусь без особенного пиитета: всеобщие похвалы, расточаемые какому-то одному произведению или писателю, скорее, способны настроить меня против его произведений. И тем не менее, ряд его рассказов очень хороши, на мой взгляд. Он старается удивить, обескуражить читателя, и для такиих малых форм, которые он избирает в конкретном случае, он добивается удивительного эффекта.
Поистине, удивителен рассказ «Дождь». Я бы его охарактеризовал как рассказ-айсберг, в котором большая часть повествоания и реальных событий, имеющих значение, происходит вне нашего поля зрения. Поэтому итогом становится нечто непонятное и удивительное. Отгадка же даётся буквально несколькими строчками, обычно в конце произведения. Скажем, в данном случае я и вовсе не уверен, что правильно понял смысл финала, выдержанного слегка в детективном духе.
Мне не очень понятны ответы на вопросы: кто убивает миссионера?
Если он сам, то с чем это связано? Моё предположение, его смерть как-то связана со словами мисс Томпсон — той самой блудницы, которую он пытался образумить и вернуть на путь истинный.
Но если само это предположение очевидно, то детали уже не настолько прозрачны. Насколько я понял, он её полностью морально сломил, добился её раскаяния, добился того, чтобы она не только вернулась на путь "исправления", но и приняла позор и наказание в родном городе. Но что произошло затем?
Правильно ли я понимаю, что эта падшая женщина сумела как-то обольстить любителя почитать библию, и именно с этим связаны слова о том, что все мужчины одинаковы? Но чем она сумела его обольстить? — я подозреваю, что отнюдь не только плотской стороной вопроса, насколько бы она в этом смысле не превосходила действующую жену миссионера, но неожиданно открывшейся священнику духовной красотой этой особы, которая вроде бы встала на путь исправления! Своей слабостью и беззащитностью перед ликом господа, на защите которого стоят такие страшные орудия.
Я так понимаю, что миссионер пытался успокоить свои страшные метания, как раз читая библию. Внешне он одержал победу, но покорившаяся женщина была для него ещё страшнее. Это стало для него чем-то вроде западни, сродним тому острову с его глухой бухтой, в которой они так надолго застряли.
Ещё одно подозрение, одна догадка: мне кажется, этот женский персонаж своей непосредственностью и любвеобильной простотой очень напоминает Рози из «Пирогов и пива». Разве что характер у неё чуть более склочный.
Интересно также проследить, как менялось отношение врача к миссионеру. Мне кажется, коренной перелом в его отношению к разносчику религии случился, когда тот рассказал ему, как он прививал местным туземцам понятие греха, до этого, по сути, жившим в невинности. На мой взгляд, это очень значительный эпизод, отражающий позицию самого автора.

Collapse )
мистический

Странный случай.



Я, так получается, немножко отошёл от литературного творчества в чистом виде, поэтому, не факт, что сумею об этом рассказать в рамках некоего рассказа. Мне остаётся, только, как Борхесу, обрисовывать контуры возможных будущих рассказов, оригинальные, по сути, но так и не написанные никем и никогда.

Случилось со мной частичное дежавю с разницей во времени примерно в неделю-полторы. Я садился в автобус, который везёт меня до конторы, и проходил на задние сиденья, находившиеся на возвышении. Это "купе" в пять кресел было занято людьми с багажом, явно отправлявшимися куда-то на отдых. Первый раз это была женщины, мужчина и девочка школьного возраста. Мне показалось, это была единая и при этом заурядная, недовольная друг другом семья. Особенно предполагаемая мать дочкой.

Встреча №2. Я иду с книгой на те же кресла. Вижу сперва чемоданы: кто-то едет на отдых. Лицо женщины мне несомненно знакомо. Тут я не могу ошибаться: у меня память на лица практически идеальная. Но мужчина едет какой-то совсем другой. В этом тоже не может быть сомнений. Лицо первого я вспомнить не могу отчётливо, но нынешний 100%-но другой: кто-то вроде грубо выстругано, небритого Джорджа Клуни. Образец российской доморощенной харизматичности. Да и, в целом, это пара выглядит как-то побогемнее предыдущего сочетания. Женщина на этот раз одета не в пример более вольно, в какую-то пижаму или костюм вольного покроя, с мотнёй на уровне колен. Но во всём этом подразумевается, что всё это — образец высокой моды.

И мне оставалось только гадать, где правда, в чём правда, кем приходятся друг другу эти люди, в каких они состоят отношениях друг с другом. Быть может, во втором случае это брат и сестра? Врядли...
Не исключаю, что это две разные, просто удивительно похожие друг на друга женщины. Но почему тогда обе куда-то ехали, с чемоданами, сидя примерно на тех же местах, того же маршрута? Какова вероятность такого события? Всё это немного не укладывается у меня в голове.
Нижняя часть лица

Взаимодействие ярких персонажей как ключ к созданию великих произведений у Бальзака.



Зачастую мне приходит в голову крамольная мысль о том, что для создания хорошего, достойного произведения литературы, интересного и
увлекательного романа может оказаться достаточным создания интересного, самобытного глубоко образа, а если таковых будет не один, а несколько — может получиться настоящий шедевр. Помимо всех прочих достоинств, едва ли не основным сильным качеством Бальзака было создание именно таких запоминающихся, рельефных образов. Зачастую бывает достаточно выполнения именно начальных условий, то есть создания этих персонажей, а затем либо сам роман, либо неиссякаемая фантазия автора вступают в действие. И дальнейшее действие будет, по сути, описанием конфликта между ними. Бальзак, очевидно, любил, ценил и коллекционировал таких героев. Он никогда не забывал о своих находках, возвращаясь, пусть и между делом, к ним от романа к роману. Согласитесь же, что для создания любого романа, даже самого великого было бы достаточно таких двух героев, таких столпов реалистической литературы, как Растиньяк и Жак Коллен и Вотрен. И плевать на то, что роман, в котором они впервые пересекаются называется именем другого персонажа: он уступает им, Горио сам по себе слабее их на голову. Горио — это просто декорация для диалога и позирования друг перед другом этих значительнейших фигур «Человеческой комедии». И эта история вечна, и придумана она не Бальзаком, эта история, как нетрудно заметить, очень похожа на историю о Фаусте, чьему бы перу она не принадлежала, под каким бы именем Фауст или Мефистофель не фигурировали, пусть даже объединившись в образе одного Мельмота. Но именно Бальзак разыграл эту историю лучше всех, представив всё так, что Фауст избегает соблазнов Мефистофеля и предпочитает добиться всего сам и покорить свет, высшее общество самостоятельно. По счастью для него, в тот ключевой момент Коллен в очередной раз попадает на каторгу, и лишается возможности соблазнять Растиньяка-Фауста. И эта сумасшедшая амбициозность, желание власти и славы, желание прорваться на верх пищевой цепочки, как она сочетается с такой любовью к своей семье, к своим родственникам? Этот этап карьеры как-то не очень хорошо освящён в творчестве Бальзака.

Мне кажется, заслуживает внимание и то, что ряду основных самых ярких персонажей «Человеческой комедии» сопутсвуют их своеобразные двойники, которым присущи свойственные оригиналу недостатки, но которые лишены их достоинств и положительных качеств. Так, сниженным двойником Растиньяка, наверное, является Люсьен Шардон и, вероятно, Рауль Натан, выведенный в «Дочери Евы». Нельзя назвать их бесталанными или откровенно порочными людьми, но им не хватает умения, упорства, целеустремелённости претворить свои мечты, своё непомерное честолюбие в реальные дела и реальное положение в свете. Рауль Натан падёт жертвой дю Тийе, тогда как Растиньяк присосётся и пиявкой к Нусингену и Анри де Марсе (словно его ангелу и демону) и будет впитывать их опыт и их мудрость, чтобы самому стать значительнейшим государственным деятелем своего времени.

Люсьен Шардон одновременно является неудавшимся Д'Артезом, то есть писателем, чьё служение подобно монашескому и который в итоге заслуживает признание, однако значимость этого признания намного выше, чем та журналистская слава, которой в итоге добивается Шардон.

Особенно ярко, но несколько эпизодично, обрывками выведен у Бальзака Анри де Марсе в «Брачном контракте», например. Это своеобразный небожитель бальзаковского мира и статус аристократа призван поддерживать это впечатление. Это человек всё повидавший и всё испытавший, но при этом смотрящий на жизнь философски и с улыбкой, а все её невзгоды встречающий шуткой. Насквозь видящий все даже женские хитрости и способный им противостоять. В сравнении с ним блекнет даже Растиньяк, которому всё-таки надо было многого добиваться в жизни самому. В чём-то де Марсе напоминает Феликс Ванденес, который, кстати, соблазнил жену друга де Марсе — Манервиля, но в напоминает своим олимпийским спокойствием и невозмутимостью, то есть это Де Марсе частной жизни.

А до чего величественным выглядит противостояние, битва адских сил: Корантена и Жака Коллена!

Романы Бальзака — это и противостояния демонических характеров, демонических личностей, таких как, действительно, Корантен и Жак Коллен. Причём, чтобы детально разобраться в сущности Корантена и его подручных хорошо бы перед этим прочитать историю их похождений и проделок, например, в романе «Тёмное дело». Своеобразное возмездие настигает их почти через 20 лет в Париже. Змеиная, вышколенная годами службы на полицию и контр-полицию сущность Корантена вступает в бой с мятежной и неукротимой душой, воплощением народного бунта, даже не так, а своеобразного подземного короля Парижа и Франции, человека ставящего себя выше законов, в чём он не раз признавался. Корантен своими ухищрениями всё-таки добивается гибели очередного воспитанника Коллена, на которого он делал ставку. И в своих попытках мщения Вотрен, а его можно называть и так, губит не только ближайшего друга главного полицейского — Перада, но и сдаёт его дочь в публичный дом, то есть поистине для его гнева нет ничего святого, нет ничего, чем бы он не мог пренебречь для выполнения поставленны перед собой целей. Особенно знаковым становится сей факт в свете того, что при всей своей образованности и квази-культурности Жак Коллен ни во что не ставит женщину, расценивая её только как помеху для достижения целей и в конечном счёте самореализации. Характерно, что к сходной точке зрения — женщины исключительно как средства приходит и де Марсе, становящийся политиком, когда решает жениться на богатой англичанке. Жак Коллен не только уничтожает всё, попавшее под руку и сам переходит в лагерь противника лишь добиться большего могущества и возможности в будущем отомстить своего главному противнику, Коллен становится одним из главных полицейских Парижа, признавая владычество на собой генерального прокурора Гранвиля. Этим вымышленный персонаж повторяет судьбу реального французского человека, известнейшего сыщика Эжена Видока, автора соответствующих мемуаров.

Романы Бальзака это ещё и столкновения несметных космических богатств, пусть иногда и неявные, но эта магия цифр, от которых у читателя и персонажей бальзаковских романов пересыхает горло. Вспомните трагикомичную историю Эстер и барона Нусингена. Эстер, по сути, продававшейся Нусингена и самой при этом бывшей наследницей подвальных, слегка ирреальных миллионов Гобсека. Как странно складываются судьбы бальзаковских героев, которым эти огромные деньги, сказочные состояния в итоге никогда не даруют ни счастья, ни радостей, скорее, напротив — оказываются сопряжёнными с несчастьем и крахом. Вспомните ту же Евгению Гранде, которую её отец всё-таки сумел вырастить в духе скаредного почитания денег и служения им.
успокойся

К истории возникновения мазохизма.



На мой взгляд, есть нечто глубоко символичное, что такой писатель, как Леопольд фон Захер-Мазох родился именно во Львове, то есть на стыке двух культурных традиций, двух литератур... Родоначальник "мазохизма" (при этом я имею в виду в литературном аспект этого явления) черпал вдохновение и в русской литературе и в западной культуре.

Тема маленького и даже нарочито унижаемого человека видна в «Венере в мехах» просто невооружённым взглядом, где в роли такового начинает выступать Северин фон Куземский, начиная свою службу Ванде под псевдонимом Григория.
Важнейшим компонентом этого демонического сплава становится западная идея христианских мучеников, терпящих унижения и истязания во имя своей безграничной любви.
Третий компонент, традиционно упускаемый современным поверхностным взглядом, это, конечно, идея служения, в чём-то рыцарского, в чём-то самоумаляющего служения прекрасной даме, идея поддержания этого культа и личности прекрасной дамы на недосягаемой высоте, на такой высоте, которая выносит самого влюблённого за платонические скобки. Это и канонический пример Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры...
Но вот когда эта бесплотная Прекрасная Дама становится вдруг вполне осязаемой, становится властной и жестокой, но от того не менее любимой. Вот тогда-то и появляется гремучая, противоречивая и невозможная смесь по имени Ванда фон Дунаева. (В самом романе приводилось несколько примеров подобных образов деспотичной и властной женщины, я их не запомнил. В памяти остался лишь образ Манон Леско).

Такова краткая предыстория происхождения главной идеи, привнесённой в мир Леопольдом фон Захер-Мазохом — писателем, в общем-то, довольно примитивным, писателем ограниченных дарований и низкого полёта. Писателя даже в самых высоких своих проявлениях сумевшим оставаться пошляком самого дурного пошиба — пошляком стыдящимся, краснеющим... Тот же маркиз де Сад в отличие от него обладал чувством юмора и является выдающимся философом, это своеобразный Малевич эротической литературы, разом её перечеркнувшим и своим творчеством выразивший.
Мазох — фигура гораздо более ограниченных дарований, он пытался говорить о чувствах, пытался быть сентиментальным, но от этого всё им говоримое становилось лишь более лживым и смехотворным.

Однако, за всем этим стоял один образ, маячила одна важная, значительная идея, подмеченная и выраженная так ярко и явно только им... Это доведённый до абсурда образ любви, попирающей своего носителя, отвергающий во имя предмета своего обожания. И это пренебрежение самим собой, как и некое извращённое удовольствие от унижения, от того, что тебя отвергают, это всё чрезвычайно важно. По силе и значимости данный образ сравним для с образом Фанни Прайс из романа Моэма «Бремя страстей человеческих».
Помимо этой идеи Леопольд ничего нового в мир и не привнёс, но и этого, на самом деле, более чем достаточно.

Бестелесный

Random thoughts — 40. Польза внутренней диктатуры.



Это не тайна за семью печатями, что в условиях диктатуры, сурового режима многим живётся уютнее, проще, надёжнее. Что свобода подразумевает ответственность за последствия собственных решений. И многие боятся и бегут этой свободы. Свобода требует усилий и размышлений на то, как её употребить, а последствия этой самой свободы могут быть не самые приятные, поскольку в условиях свободы начинают плодиться в том числе и сорняки.

Но диктатура, несвобода не являются абсолютным, несомненным злом с точки зрения творчества. Это противопоставление является едва ли не самым известным и громким мифом мира искусства. Даже диктатура внешняя, то есть самая подлинная и зачастую материально ощутимая. Наша собственная диктатура является и вовсе одной из самых продуктивных и полезных вещей для творчества из всех, что я знаю. Это что-то вроде самодисциплины и готовности эти нормы воспринимать как данность. Это может быть в том числе давлением со стороны нужды, ведь едва ли лучший французский писатель за всё время существования французской литературы творил в условиях жесточайшей нужды в деньгах. И кто может сказать, что его произведения лишены искры таланта, что они вымученны, что они написаны без должного старания? А между тем, пишут, что Бальзак работал таким образом по 14 часов в день. Его примеру во многом, в том числе и в этом, следовал и Достоевский.

Помните роман Раймона Кено, в котором он на сотню разных ладов рассказывает одну и ту же маленькую историю, этот настоящий гимн постмодернизма, это полистилистическое пиршество? По сути, оно написано в условиях жесточайших искусственных внешних условий, и талант автора начинает под таким прессом работать едва ли не в несколько раз ярче и сильнее. Автор должен прикладывать всю свою изобретательность, чтобы его талант не завял под этим давлением. Плохой пример, но вместе с тем довольно красноречивый состоит в суровой советской цензуре, столь много запрещавшей авторам, что авторы были вынуждены переходить в смежные, не столь цензурируемые жанры и иносказательно существовать в новой для себя, необычной среде. Примером советским и другим авторам, такое ощущение, было растение, пробивающееся окольными путями через толщу асфальта, становящееся в итоге только сильнее и выносливее, если оно всё-таки находило заветную трещинку на пути к солнцу.

Тут очень важно понимать одно: силу внешнего принуждения, этот дисцпиплинирующий фактор творческие люди должны воспринимать как фон для духовной жизни, это во-первых, а во-вторых, если эта система запретов имеет конструктивное зерно, то её следует воспринимать как нечто задающее структуру нашей жизни, нашему творчеству и т.д. Излишне говорить, что сложность немыслима без структуры. Но вместе с тем сложность, постоянное усложнение в большинстве случаев являются и синонимом жизни. И сутью искусства в том числе, хотя это и дискуссионный вопрос, — это сложность, как структура. Ведь творчество примитивное или аморфное в большинстве случаев является некой профанацией. Собственно, есть ли что-то более жёсткое и деспотичное, чем структура сонета? А плодотворный отказ от неё возможен лишь в случае генерации новой структуры либо наличии целого свода не менее сложных и направленных внутренних установок и стремлений. Собственно, и не является ли наличие у поэта свода подобных негласных установок синонимом таланта, дарования?
меланхолия

A. M.-зависимость. Хроники.

1) «Я не настолько чувственный, чтобы бегать за женщинами, но отлично понимаю, что любая могла бы сделать со мной всё, что ей угодно.»

Жюль Ренар «Дневник»


Collapse )